Helmut Kohl and Hans Modrow in front of Brandenburg Gate.
Foto: dpa

Когда я недавно беседовал с группой учёных из Южной Кореи, один из них спросил меня, что Корея может почерпнуть для себя из опыта воссоединения Германии. Это замечательный вопрос: он позволяет критически взглянуть на сближение обоих германских государств. Слишком мало мы до сих пор исследовали процесс воссоединения с точки зрения его проблемных последствий. Мы грелись в лучах счастья от единения. Нам казалось, что исторический момент благоприятствовал этому событию, что оно было безальтернативным, а в свете драматических событий осени 1989 года воссоединение виделось нам прямо-таки неизбежным. Еще сегодня можно услышать: «Это должно было произойти именно так, и никак иначе».

В начале было чудо осени 1989 года, когда бесстрашные граждане восстали против притеснений со стороны государственного социализма, взявшего на себя роль сурового опекуна. Не зная, прибегнет ли руководство ГДР или Москва к китайскому сценарию, они стали выходить на улицы Лейпцига и других городов, требуя свободы слова и реформ. Право путешествовать тоже было в этом списке – в его самом начале, причём скорее подразумевалось право поехать в Париж, чем в Падерборн. Невероятно, как быстро и легко удалось повалить систему, которая десятилетиями практиковалась в защите против «империалистического врага» извне и оппозиции внутри. Она развалилась, как только её начали трясти. В Восточной Германии в то время возникло особое осознание хрупкости всех общественных отношений, какими бы закоснелыми и непоколебимыми они ни казались. Падение Берлинской стены 9 ноября 1989 решило тогда судьбу государства ГДР. «Стены больше нет, это конец ГДР» – предсказал один проницательный обозреватель уже в ту ночь. И он был прав.

При любом переезде всегда что-то остается забытым на старом месте

С открытием границы и крушением политической системы ГДР, как страна, просто свалилась на ФРГ с неба. В отличие от многих других восточноевропейских стран, вышедших из состава советской империи, ГДР с самого начала не была одинока. Рядом был вожделенный и могучий Запад, который протянул руку помощи в момент невзгод, кинул спасательный круг. Воссоединение того, что было разделено в течение сорока лет, фактически рассматривалось как органичное слияние искусственно расчленённого. Как завистливо смотрели из Праги, Варшавы и Софии на привилегированное положение восточных немцев, которые в соответствии с государственным договором в одночасье оказались на Западе. В то время, как восточные европейцы должны были кропотливо строить свои новые демократические институты, организовывать рыночную экономику и развивать правовое государство, восточные немцы стали частью государства «под ключ». ГДР, словно улитка, покинула свою тесную раковину и, зажмурив глаза, полная эйфории, ринулась – как многим казалось – вселяться в особняк Федеративной Республики, на всё готовое.

Тот, кто отваживается на такой переезд, готов многим пожертвовать. Происходила смена не только политических устоев, но также правил и норм совместной жизни, сложившихся социальных отношений и культуры повседневной жизни. Отказ от образа жизни, господствующего в ГДР, и быстрая перестройка и адаптация считались необходимыми факторами успешного объединения. Казалось, что объединение гарантированно приведёт к отказу от тоталитарного прошлого и привитию Востоку западных ценностей с постепенным их отождествлением. Ментальный вектор объединения задал тогда выдающийся философ современности Юрген Хабермас своей доктриной «навёрстывания модернизации». После того как с государственным социализмом в стиле ГДР было покончено, на Востоке должны были пройти реформы, уже зарекомендовавшие себя на Западе. В социальных науках есть такая известная максима: изменение институтов предшествует изменению сознания. Западные немцы сами пережили такой процесс на основе опыта общения с заокеанскими союзниками после Второй Мировой войны. Этот процесс, происходивший параллельно с «экономическим чудом» 1950-х, называли переобучением.

От круглых столов на периферию

Вне всяких сомнений, в целом удалось многое, и можно гордиться обширными достижениями. Бесспорен огромный прирост свобод и благосостояния. Подавляющее большинство восточных немцев сегодня согласны с утверждением, что объединение принесло больше плюсов, чем минусов, и удовлетворенность жизнью на Востоке почти достигла западного уровня. Разрыв между Востоком и Западом в доходах и пенсиях всё ещё существует, но сегодня он меньше, чем когда-либо прежде.

Но в то же время некоторые раны, возникшие в ходе трансформации, до сих пор не зажили. Безусловное, желание многих жителей Востока слиться с Западом как можно скорее сделало объединение на равных практически невозможным. Многие на Западе рассматривали ГДР как государство-банкрот, которое нужно было взять на баланс вместе с населением. На последних выборах в Народную палату весной 1990 года очень большую поддержку получила идея движения «Немецкий альянс», которая позволяла основным действующим силам оградить себя от слишком настойчивых призывов к диалогу  со стороны Восточной Германии в процессе воссоединения. С такой поддержкой можно было не обращать внимание на местные интересы и настроения.

Однако это привело к тому, что воссоединение был воспринято многими восточными немцами как подчинение и лишение полномочий. Вроде бы совсем недавно они сидели за круглыми столами, участвовали в свободных выборах и представляли собой активного субъекта политики, как вдруг в процессе объединения их начали оттеснять на периферию. Таким образом, многие восточные немцы, разочаровавшись, опустили головы, а ведь еще недавно они смело заявляли о своих правах. Оглядываясь назад, можно увидеть, что воссоединение представляло собой молниеносный трансфер 16 миллионов граждан ГДР в модель западногерманского общества, в ходе которого никто не интересовался их мнением. Накладываемая на восточную Германию матрица Запада не оставляла места для рождения собственных институциональных решений и собственных новаторских идей, будь то ассоциация врачей больничных касс, закон об общих принципах организации высшей школы или курортное управление. Институты, правовые устои, административные предписания – словом, все общественные правила и нормы – были изменены в одночасье. Тем, кто ещё вчера жил в ГДР в одночасье были навязаны Западные лекала. Жалобы на тактику выжженной земли и обесценивание былого – известное явление. Все это не делает восточных немцев жертвами, но всё же объясняет некоторое недовольство.

Упадок вместо экономического чуда на Востоке.

При этом недооценённым оказался тот факт, что в течение 40 лет раздельной жизни на Востоке и Западе сложились собственные социокультурные формы, и разница между обывательским рабоче-крестьянским обществом и индивидуалистическим средним классом была огромна. С одной стороны, их объединяла общая история, с другой стороны, во многом, пути разошлись. Поэтому о лёгком, без заминок, объединении речь не шла. С точки зрения социальной структуры многие восточные немцы оказались на нижних ступеньках объединённого германского общества. В головах людей продолжали существовать шаблоны типа «государство обязано меня обеспечивать». Так возникла новая напряжённость. Массовая миграция с Востока на Запад продолжалась почти двадцать лет, вымывая с Востока как молодёжь, так и таланты. И наоборот, многие западные немцы (особенно мужчины) перемещались на Восток, оказываясь на руководящих постах. Кроме того, ставка на всеобъемлющий перенос элит с Запада на Восток, создала на Востоке препятствие для формирования собственных элит, что имело проблематичные последствия для местной политической культуры. В итоге вместо «экономического чуда» на Востоке произошёл разрушительный экономический спад, который сделал безработицу коллективной моделью восточных немцев.

Вообще стоит задаться вопросом, а был ли путь к воссоединению экономически выгодным? Ханс-Вернер Зинн, бывший глава мюнхенского Института экономических исследований, подверг критике то, что приватизация превратилась в «распродажу товаров по бросовым ценам». Восточногерманские предприятия должны были быть распроданы в кратчайшие сроки, вследствие чего не было шанса ни на разумную оценку, ни на возникновение стабильных структур. Ускоренная приватизация – 8500 предприятий за четыре года – вызвала резкий обвал цен. Кроме того, у восточных немцев не было реальной возможности стать владельцами производственных активов и предпринимателями. Жилой фонд ГДР по мизерным ценам продали западногерманским предприятиям, в то время как в Польше в покупке участвовали широкие слои населения.

Также в противовес образу Запада как казначея «восстановления Востока» можно набросать альтернативную картину, где сумме более чем в два миллиарда евро государственных трансфертов с запада на восток необходимо противопоставить приватизированную Западом прибыль, полученную в ходе воссоединения. И эта прибыль до сих пор не озвучена в цифрах. Тут можно привести множество примеров: поглощение системы государственного страхования ГДР мюнхенским страховым концерном Allianz, крупные энергетические компании, которые массово заполонили рынок энергетики, или недвижимость в центральных районах крупных восточногерманских городов, которая согласно расследованию журналистов канала MDR большей частью принадлежит владельцам с Запада. Также стоит упомянуть, что Запад благодаря внутренней миграции получил после падения стены свыше двух миллионов высококвалифицированных специалистов. На Западе нашлось немало дельцов, хорошо нагревших руки на объединении. В ходе объединения сработал универсальный принцип: затраты социализируются, прибыль приватизируется.

Восток вновь становится видимым

Сегодня, спустя 30 лет после падения стены, Восточная Германия по-своему возвращается к истокам. Да, в новых федеральных землях многое кардинально изменилось, да, произошел мощный сдвиг в модернизации, да, люди не тоскуют в массе своей по канувшей в лету ГДР. Все это так. И, тем не менее, Восточная Германия стала заново набирать силу и привлекать к себе внимание. Да так, что теперь некоторые политические комментаторы озабоченно склоняются над результатами многочисленных опросов. Температурная кривая восточногерманского восприятия демократии резко ушла в верх. Доверие к политическим элитам невелико, многие критические замечания в адрес политической системы раздаются уже во всеуслышание. Даже исчезнувший общественный уклад ГДР по-разному видится Востоком и Западом. Словно бумеранг, возвращается дискуссия о том, была ли ГДР «неправовым государством» или же нет. Между манипуляциями распоясавшихся апологетов холодной войны, с одной стороны, и политическим заигрыванием со слоями общества, некогда приближёнными к государственной машине, с другой стороны, места для трезвого спора осталось совсем немного. Здесь необходимо заметить, что мы часто спорим не о том. Конечно, ГДР не была правовым государством, потому что в ней не было независимого правосудия и там во имя закона нарушались основные права человека. Но ГДР в то же время была чем-то большим, чем только неправовым государством, потому что за пределами официальной жизни существовала и другая, многообразная жизнь, в которой люди приспосабливались и могли реализовывать себя как личности. Нельзя сводить жизнь в ГДР только к тирании, Штази и расстрелам при попытке пересечения Берлинской стены. Именно это пространство позитивного опыта следует принять во внимание, а не ностальгию по социалистическому прошлому или, пуще того, прославление диктатуры СЕПГ.

Конечно, настроения и голоса на востоке Германии разнообразны. Между поколениями, регионами, слоями общества, уехавшими и оставшимися, имеются существенные различия. Нет никакого единого восточногерманского фронта, нет даже никакого однородного коллектива, который придерживался бы единого мнения. Таким образом, разговоры о Восточной Германии всегда таят в себе опасность конструирования чего-то, что давно уже не существует в реальности. Но всё же в сумме сохраняются разногласия не только в отношении политических предрасположенностей, но и в отношении образа жизни, вплоть до демографических характеристик. Разногласия не всегда ясно очерченные, но все же различимые.

Конец биполярного мира

Бесспорно, неприязнь и скепсис в отношении системы есть и на Западе, но в Восточной Германии их концентрация, достигла, похоже, особой степени. Это связано и с наследием ГДР, и переходом в новый лагерь, и фазой трансформации, но каждый раз по-своему. С политической точки зрения демократическая культура, как мне кажется, повсеместно является неустойчивой. После освобождения народных масс от политической опеки в результате мирной революции 1989 года не был сделан следующий шаг, необходимый для основательного укоренения демократической практики. Мало кто задумывался о том, что нужно задействовать в процессе объединения демократические усилия самих восточных немцев, для того, чтобы наполнить демократию жизнью. Присланных с Запада начальников и слепого перенесения институтов власти недостаточно для того, чтобы по-настоящему объединить и вдохновить людей. Вовлечение людей в переходный процесс – это тема отдельной лекции, которую я также прочитал в напутствие своим корейским собеседникам. Это также включает в себя учёт местного менталитета и настроений, чтобы реформы не «переехали» людей.

Тогда многое считалось безальтернативным, обусловленным динамикой происходящих событий. Можно горячо спорить о том, были ли те вещи, которые мы сегодня называем проблемами, видны в ту пору. Но для того, чтобы правильно проанализировать эпохальный перелом 1989 года, необходимо расширить горизонты. Этот перелом ведь был не просто внутренним делом Германии, вовсе нет: падение Берлинской стены стало символом конца биполярного мира. Падение стены в то время считалось гвоздём в крышку гроба не только государственного социализма, но и конкурирующих системных альтернатив в целом. Запад, казалось, превосходил Восток по всем фронтам – экономическому, политическому и законотворческому. Победное шествие демократии, рынка и верховенства права считалось предрешённым не только в Восточной Европе. Аббревиатура TINA – There is no alternative – Нет альтернативы – была девизом того времени. В её немецкой трактовке это звучало как «больше никаких экспериментов»!

Нагнетание национального вопроса

Однако вместе с триумфальным шествием либеральной модели стали возможны и некоторые другие изменения, которые долгое время не принимались в расчет. Крах государственного социализма повлёк за собой также нагнетание национального вопроса и этнификацию социальных конфликтов, которые были совсем не к лицу объединённой Европе. Одновременно получила развитие и эйфория глобализации 1990-х годов. К тому же в восточной Европе разразилась лихорадка неолиберальных реформ, приведенная в движение отчасти новоявленными адептами рыночной экономики в правящих кругах, отчасти советниками из международных организаций. Вскоре эта лихорадка перекинулась и на Запад. Мой коллега, историк Филипп Тер, говорит о незаметной трансформации Запада. Запад, который в то время считался центром всеобщего либерализма, а также распространения рынка, демократии, верховенства закона и прав человека, сегодня сталкивается с новыми вызовами.

Зарождение новых сил, одобрение, которое получают даже авторитарные режимы, правопопулистские движения, распад многополярного мира, бессилие международных институтов, увеличивающийся социально-экономический и социокультурный раскол внутри западных обществ, угрозы планетарного масштаба ввиду экологических катастроф и изменения климата – всё это верный признак того, что нарратив прогресса западной либеральной модели нуждается в новой интерпретации. Похоже, что не существует механизма непрерывного и автоматического улучшения. Напротив того, победное шествие либерального порядка, предсказанное ранее, во многих уголках мира резко замедлилось.

Возможно, это незаметно наступающее изменение представлено лучше всего символом 1989 года: Берлинской стеной. Если охватить взглядом продолжительный период времени, то можно увидеть устойчивый рост количества укреплённых границ с 1990-х годов до сегодняшнего дня, когда их число достигло своего максимума. Со времен Второй мировой войны никогда ещё не было построено столько стен, непреодолимых пограничных укреплений и сверхдлинных милитаризованных границ. Стены возводятся повсеместно: между Венгрией и Сербией, в испанских анклавах Мелилья и Сеута, на американо-мексиканской границе, между Марокко и Алжиром, Индией и Пакистаном, Саудовской Аравией и Йеменом, Украиной и Россией, и во многих других местах. Мир без преград, который восточные и западные немцы, представляя себя европейцами, видели, глядя на себя в зеркало, давно уже сменился миром заборов, контроля и разобщения. Уже вскоре после падения Берлинской стены многие восточноевропейцы стали с удивлением замечать, что еще совсем недавно выстраданные возможности путешествовать теперь вновь ограничены Западом. За утопией свободы последовали визовые ограничения, а иногда даже наглухо закрытые границы. Одним из трагических моментов новой немецкой истории является то, что как раз восточные немцы, многие из которых летом 1989 года в пути на Запад оказались без средств к существованию на Будапештском вокзале, летом 2015 года ничего не хотели слышать о беженцах, оказавшихся в том же месте и в точно таком же положении.

Слабость традиционных партий

Когда сегодня встаёт вопрос об активных действиях, многие робеют. Те, кто сейчас говорят о революциях и переворотах, нередко имеют в виду возвращение к давно ушедшему прошлому и только способствуют пробуждению неприязни. Нетерпимость к другим и защита собственной территории – вот что лежит в основе их слов, а совсем не прорыв в будущее. В Восточной Германии и в других местах они используют новые пространства, возникающие из-за слабости традиционной партийной демократии. Восточную Германию при этом можно рассматривать как подопытный регион, поскольку укоренение партийных структур, пришедших с Запада, произошло не до конца. Старые народные партии хоть и выиграли несколько выборов, но их кадровый состав недостаточно силён. Значительная часть общества, по-видимому, остается не услышанной, что обусловлено слабой представленностью местных слоёв населения в традиционных партиях. На востоке прежде всего, оставалось незанятым так называемое предполитическое пространство. Имеется в виду пространство организаций и структур, ещё не являющихся политическими, но уже находящихся в шаге от большой политики. Это пространство, некогда занятое государственными органами и учреждениями, после воссоединения Германии осталось, однако, пустым. Гораздо тоньше на Востоке связка из профсоюзов, сельских школ, союзов ремесленников и гражданских инициатив, осуществляющих политическую и социальную интеграцию, и не являющихся при этом уполномоченными политиками. Эти незанятые пространства использовали многие западногерманские правые популисты, чтобы закрепиться и добиться успеха на выборах. Некоторые слои общества, долго сетовавшие на своё бессилие, теперь чувствуют себя особенно сильными, но при этом они становятся объектом манипуляций со стороны правых политических деятелей.

Сегодня речь идёт о том, чтобы ещё раз завоевать демократию, но уже не отдавать её ни вечно недовольным бездельникам, ни правым популистам. За основу вполне можно взять опыт, полученный в процессе объединения двух Германий. Почему бы не превратить тогдашние круглые столы в гражданские советы завтрашнего дня? Там, где вера в партийную демократию ослабевает, где за пределами избирательных участков лишь незначительное меньшинство занимается партийной политикой, где у молодого поколения новые формы политического выражения своей воли и участия только на подходе, наши институты демократического участия скажут своё весомое слово. В противном случае многие не получат доступ к принятию решений или продолжат безмолвствовать. Укрепление демократии не может основываться исключительно на уличных протестах, оно нуждается в разговоре, согласовании, понимании разнообразия точек зрения: демократия не должна исчерпать себя в однократном возбуждённом порыве. Для этого новые, многоголосые, экспериментальные пространства демократии, доступные для всех граждан, должны стать открытыми для диалога с традиционными политическими силами. Может быть благодаря этому у кого-то вновь появится освободительный опыт демократического подъема, который сделал возможным осень 1989 года, когда люди внезапно вышли из духоты и тесноты на свежий воздух, когда открытая речь, диалог и политическая борьба стали событиями, принесшими ощущение счастье. «Тоска по 1989 году» – такую надпись можно было когда-то прочитать на видавшей виды стене дома в берлинском районе Пренцлауэр-Берг. В самом деле: сегодня как никогда вновь необходим тот импульс демократического всплеска. Больше смелых экспериментов – с демократией и для демократии.