Петер Кахане
Фото: Berliner Zeitung/Sabeth Stickforth

BerlinПетер Кахане никогда не думал, что однажды он со своим фильмом «Архитекторы» станет свидетелем гибели ГДР. Вообще-то он задумал помериться силами со студийным руководством. После нескольких неудачных попыток реализовать одну из своих работ в киностудии ДЕФА, он, наконец, поставил всё на одну карту. Если бы этот проект провалился, он, вероятно, как и многие его коллеги и друзья, покинул бы страну. Но вместо этого сама страна «покинула» его. Снятый во время падения Берлинской стены, фильм «Архитекторы» стал последним кинофильмом ГДР. В мае Петеру Кахане исполнилось семьдесят лет. Мир изменился, но Петер, как и прежде, вынужден бороться за свои проекты. На встречу с нами, назначенную в одном из «киц-кварталов» берлинского района Пренцлауэр Берг, он пришел со связкой ключей в руке. Вот уже сорок лет он живёт в доме напротив.

Господин Кахане, давайте поговорим об «Архитекторах». Съёмки фильма начались в сентябре 1989 года и закончились в январе 1990 года. В то время как в Вашей истории попытка восстания заканчивается полным разочарованием, на самом деле события приняли неожиданный поворот. У Вас не было соблазна ежедневно переписывать свой сценарий?

Петер Кахане: мы действительно начали писать новые сцены. Но большая их часть позже не попала в итоговый вариант. Главный замысел фильма остался таким, каким мы его и планировали. Вместе с моим другом Томасом Кнауфом мы написали сценарий, который, без оглядки на цензуру, должен был затронуть все важные темы и конфликты того времени. Такие вещи создаются не за один день и что-то быстро поменять не так уж просто. Да в этом и не было необходимости. Мой оператор Андреас Кёфер, который был одним из важных участников проекта, поднял старые протоколы, в которых была зафиксирована съёмочная работа. Персоналии и конфликты – всё шло по плану. Что менялось, так это тональность. Фильм должен был затронуть процесс, начавшийся ещё в середине 80-х. В центре действия кинокартины активная личность, архитектор, который вмешивается, который борется за свой проект и терпит поражение, испытывает от этого глубокое разочарование, но, в конечном счете, всё же не позволяет себя сломать. В сущности, так оно и осталось, вот только в финале фильма фокус сместился на неудачу замысла, а тональность сместилась на трагическую.

Какие у Вас как у режиссёра были возможности изменить тональность?

Прежде всего, это монтаж и использование музыки.

Фото: Berliner Zeitung/Sabeth Stickforth
Петер Кахане

Петер Кахане родился 30 мая 1949 года в Праге, где его родители работали в то время в качестве зарубежных корреспондентов. Его отец Макс Кахане, будучи еврейским коммунистом, в 1933 году сначала эмигрировал в Чехословакию, а затем участвовал в Гражданской войне в Испании и во французском движении Сопротивления фашизму. Его мать Дорис Кахане, художница, также была членом Сопротивления во время эмиграции. После окончания Второй мировой войны семья Кахане переселилась в Восточный Берлин. В 1958 году Петер Кахане вместе с родителями, братом и сестрой переехал в Индию, где его отец работал корреспондентом в Азии газеты партии СЕПГ «Нойес Дойчланд». В 1959 году Кахане вернулся в ГДР, жил и учился в течение пяти лет в детском доме к северу от Берлина, в 1967 году он получил аттестат зрелости и одновременно закончил обучение в качестве слесаря холодильного оборудования.

С 1967 по 1971 год Петер Кахане учился в Университете Гумбольдта в Берлине и по его окончании получил диплом преподавателя французского и русского языков. В 1973 году он начал работать ассистентом режиссера в студии художественных фильмов на киностудии ДЕФА, в 1979 году окончил режиссерскую школу в Высшей школе кино и телевидения в городе Потсдам, район Бабельсберг. Дебютировал в художественном кино в 1983 году с комедией «Экономика по-женски», а его комедия «Эте и Али» вышедшая на экраны в 1985 году, имела большой успех у публики. В своём фильме «Архитекторы» Кахане описывает гнетущее ощущение жизни своего поколения, которое, несмотря на все прилагаемые усилия, разбилось о скалы реальности ГДР. После воссоединения двух Германий Петер Кахане снял множество телевизионных фильмов. Кроме того, он написал сценарии к таким сериалам как «Петер Штром», «Телефон полиции – 110» и «Штуббе – От случая к случаю». Для широкоэкранного кино, помимо прочего, он снял молодёжный фильм «Рыжая Зора». Петер Кахане женат, он отец двух сыновей. Живёт в берлинском районе Пренцлауэр Берг.

В заключительной сцене, при закладке фундамента для проекта, первоначальный замысел которого был фактически уничтожен, главного героя Даниэля Бреннера рвёт прямо у трибуны для почётных гостей. Была ли эта сцена в сценарии с самого начала?

Наверное, нет, но я уже не помню точно. Зато я точно помню, что мы досняли одну сцену, в забегаловке, где коллега главного героя говорит о том, что теперь под покровительством церкви можно добиться большего. Также мы снимали демонстрацию четвёртого ноября на площади Александерплац. Тогда я ещё подумал, что фильм может закончиться на вот такой сцене. В то время мы ещё были настроены довольно оптимистично и думали, что это будет история, которая подчеркивает волю к переменам. Этот отрывок мы в итоге не взяли, фильм, в конце концов, стал реквиемом.

Как произошедшие события повлияли на съемочную работу? Ведь в тот момент у людей в голове были самые разные мысли.

Мы собирались начать съёмки в апреле 89-го, но руководство студии под надуманными предлогами всё время откладывало их начало. Летом, когда в Венгрии прокатилась волна радикальных государственных изменений, а мы всё ещё не снимали, я впервые почувствовал, что наш фильм может отстать от событий. Никто, конечно, не догадывался, как быстро наступит конец ГДР. Основные события происходили прямо во время съёмок.

Одна из сцен фильма разыгрывается у Дворца слёз (Tränenpalast), жена и дочь архитектора уезжают на Запад...

Это был самый печальный съёмочный день в моей жизни. Но всё же это было до падения стены. Мы с трудом получили разрешение на съёмки от пограничного управления, но документально нам снимать не разрешили. Поэтому я командовал нашей массовкой, смешавшейся с настоящими отъезжающими.

Есть пара исторических дней из осени 89-го, когда время, казалось, совершало прыжки. Как это повлияло на фильм?

Я всегда могу связать значимые события с местами съёмок. В день, когда Хонеккер ушёл в отставку, мы снимали на крыше Дома ребёнка на проспекте Карла Маркса. Мы обсуждали отставку, каждый был при своём мнении, но в конечном счёте принципиальных сомнений по нашему кинопроекту ещё не было. Нечто подобное я испытал 7 октября, когда последовали знаменитые эксцессы со стороны полиции, и 4 ноября, кстати, тоже. Но падение стены действительно изменило многое. Тогда я понял, что смысл фильма будет уже не тот, каким мы его задумывали. Мы никак не поспевали за происходящим: внезапно наш фильм о современности разворачивался уже в прошлом.

Были ли моменты, когда Вы хотели всё бросить?

Был один такой момент. Но я не мог просто остановиться. Во мне слишком сильна дисциплина. И постепенно я понял, что фильм можно осмыслить исторически, что он станет документом. Потому что он вполне достоверно рассказывает историю многочисленных граждан ГДР, которые хотели принять участие в жизни своей страны, но им было запрещено. Фильм, который рассказывает о тех, чьи надежды были обмануты.

В мае 1990 года он, наконец, вышел в кинотеатрах.

И никто не хотел его смотреть. Да оно и понятно. Всех внезапно с головой поглотили заботы. Как им обустроить свою жизнь. Новую жизнь. Кто тут будет смотреть такие фильмы. В мае 1990 года состоялась премьера на последнем национальном кинофестивале ГДР в Берлине. За полгода до этого мероприятие при участии таких фильмов могло вызвать сдвиги. А теперь? Прошедшие полгода изменили мир.

Ваш фильм также является притчей о кинематографе того времени. Талантливых людей, их творческие идеи, целенаправленно саботируют.

В фильме был заложен и мой опыт работы, переведенный в плоскость работы архитектора. Идеи кинематографистов и архитекторов находятся в большой зависимости от спонсоров. Но это также притча о пути великой идеи к иллюзии, а от иллюзии – к провалу. Притча о социализме.

Working on "The architects
Фото: DEFA-Stiftung / Christa Köfer

По подсчётам Википедии, «Архитекторов» в ГДР посмотрели 5354 зрителя.

У меня такое ощущение, что я знаю их всех лично.

Сейчас фильм снова показывают не только в Берлине на многочисленных специальных показах, но также и в киноклубах в небольших городах. Кроме того, он постоянно доступен на Amazon. Чем больше проходит времени, тем сильнее он действительно воспринимается как исторический документ 1989 года.

Меня это, конечно, радует. Каждый фильм, независимо от того, когда его показывают, рассказывает также и о времени его создания. Если бы я мог сегодня снять фильм о ГДР, я бы рассказал в нём совсем другую историю.

Как бы это выглядело?

Сначала я должен сказать, чего мне не хватает в тех фильмах про ГДР, которые я видел. Слишком редко их снимают люди, жившие в Восточной Германии. Мне в них не хватает настроения. В связи с этим я хотел бы сделать фильм, в котором больше пережитого, чем воспринятого со стороны. То, как рассказывают о ГДР, часто выглядит для меня слишком патетично. Я не имею в виду слишком эмоционально. Эмоциональным это как раз должно быть. Патетика исходит из кинематографических стереотипов в отношении к ГДР.

И эти стереотипы создавались на Западе. Или это опять стереотип?

На мой взгляд, на протяжении многих десятилетий идентичность ФРГ всегда основывалась на отмежевании от Востока. Быть немцем из Западной Германии значит, прежде всего, не быть восточным немцем. Это происходило совершенно бессознательно, даже у людей, которые знали ГДР и имели там друзей. От этого отмежевания, к сожалению, многое осталось и по сей день. Восточные немцы как были другими, так и остались такими сейчас. И так было прописано во многих фильмах. Персонажи в этих фильмах часто выступают как проекции кинематографистов, которые представляют себе, какую роль они бы играли в социалистической системе. И в этой ситуации можно решать, встать ли на сторону функционеров или на сторону угнетённых. По логике, выбор падает на угнетённых, на диссидентов. Тут мы опять вернулись к стереотипам. Не продвинулись к сути ни на шаг. Диссидентам тогда, конечно, нужен антагонист, Штази, и соответствующая драматическая завязка. Не хватает фильмов, рассказывающих о большом в маленьком мире повседневной жизни. В том числе с фокусом на политическую составляющую. Где персонажи не имеют сразу же какой-то функции и задания чему-то нас научить. Так что не всегда на первом плане должна присутствовать стена с колючей проволокой. Хотя истории о стене и колючей проволоке тоже очень важны. Но не только они, вот что я имею в виду.

Почему Вы не создавали такие фильмы?

В течение последних тридцати лет я регулярно выдавал различные идеи. Даже готовые сценарии. Однажды я даже практически начал съёмки, но потом не заладилось. Я подозреваю, что таким образом я подспудно берегу ту ГДР-овскую квинтэссенцию, не прикасаясь к ней. Я сам не знаю...

Парадоксально, что относительно скоро после падения стены появилось много фильмов, посвященных теме Восточной Германии, но те, кто мог бы это сделать, руководствуясь собственным опытом, были исключены из процесса.

Фильм – это всегда деньги. Продюсер хочет работать с режиссёром, которому он может доверять в том плане, что тот справится с бюджетом и создаст необходимый фильм. Здесь играют роль уже существующие структуры, а у восточных немцев не было никакой структуры. Профессии «продюсер» вообще не было в ГДР. У нас не было сети. Под «мы» я имею в виду коллег-режиссёров, которым на момент воссоединения было больше 40 лет. К этому добавилось скрытое недоверие, сумеем ли мы вообще отразить наш опыт жизни в системе так, чтобы это соответствовало действительности. Следующее поколение кинематографистов было принято уже теплее.

Scene from "The architects"
Фото: DEFA-Stiftung / Christa Köfer

В 1989 году, в возрасте тех же сорока лет, Вы были в составе ДЕФА в так называемой группе подрастающего поколения. Что стало с Вашими коллегами?

Насколько мне известно, ни один из режиссёров моего поколения не закрепился в общегерманской киноиндустрии.

Что значит для Вас ДЕФА сегодня?

Я многому научился в ДЕФА, у меня были замечательные коллеги и друзья, с которыми я работал. Но, несмотря на это, в концерне я всегда чувствовал себя гостем. Я не попал во внутренние круги, конечно, ещё и потому, что не был членом СЕПГ. У меня никогда не было ощущения, что я действительно участник действа, но подобные вещи часто случались со мной и в жизни.

Вы когда-то сказали, что проблема вашего поколения заключалась в том, чтобы оно не смогло стать частью той ГДР, не могло принять участие в жизни республики.

После окончания войны, на востоке Германии возникла своего рода священная связь между антифашистами, вернувшимися из изгнания, и бывшими военнослужащими, вернувшимися из плена. Это были две доминирующие группы ровесников, объединённых общим опытом войны, хоть они и вели её с таких разных позиций. Они держались вместе, в том числе из прагматизма. И чем громче говорили, что мы, послевоенные дети, должны быть будущим страны, тем меньше нас хотели видеть у руля. С нами обращались, как с детьми в детском саду. Вот тут мы и вернулись к фильму «Архитекторы». Он как раз об этом поколении.

Затем ГДР прекратила свое существование, но вам так и не начали доверять.

Сорок лет мы считались слишком молодыми и незрелыми, а потом вдруг стали слишком старыми. От подрастающих режиссёров до никому не нужных пенсионеров. Я считаю, что это отпечаталось на моём поколении. По отношению ко мне лично это справедливо лишь отчасти, потому что я тоже снимал фильмы после 1989 года, хотя и не мог взять все темы, которые были мне по душе.

После падения стены начали показывать фильмы, которые с момента своего создания находились на полке, потому что были запрещены в 1965/66-х годах после 11 пленума ЦК СЕПГ. Имели ли эти работы для Вас ещё какую-нибудь актуальность?

Конечно. В основном потому, что чувствуется, что эти фильмы хотели что-то изменить. Они всё ещё находят отклик в моём сердце сегодня, даже если их ритм или эстетика кажутся устаревшими. Но в то время многое было новаторским. Печально, что эта линия развития была так жестоко прервана.