Эгон Кренц
Foto:  Berliner Zeitung/Paulus Ponizak

Осенью 1989 года Эгон Кренц находился в эпицентре происходящего и вплоть до начала декабря в существенной мере определял ход событий. На сегодняшний день лишь немногие знают о том, что мирный ход переломных изменений – в значительной степени его заслуга. Мы побеседовали с этим вдумчивым и энергичным человеком, неустанно выступающим против расхожих слухов и лживых версий о событиях осени 1989 года.

Господин Кренц, как вы пережили ночь с 9 на 10 ноября?

Для большинства людей на Востоке и на Западе страны это был народный праздник. Для меня же – самая тяжелая ночь в жизни. На мне лежала основная ответственность. Из моих тогдашних соратников сегодня живы еще члены Политбюро Зигфрид Лоренц и Вольфганг Хергер, а также секретарь Совета национальной обороны Фриц Стрелец.

Как вы узнали о происходящем?

Эрих Мильке сообщил, что в направлении границы движутся обширные массы людей и хотел узнать, как мы на это реагируем. Мы не следили за пресс-конференцией Шабовского, потому что присутствовали в это время на заседании ЦК, на котором в тот день было принято постановление о новом порядке выезда за рубеж. Я передал Шабовскому документ, на который он в дальнейшем ссылался. То есть, это была не записка от ЦРУ, КГБ или иной спецслужбы - это было официальное заявление для печати, публикация которого предполагалась лишь на следующий день. Шабовский должен был только разъяснить наши намерения.

И он это сделал…

… на самом деле нет. В ту ночь, когда открытие границы было толком еще не подготовлено, преждевременное объявление сроков спровоцировало чрезвычайно опасную ситуацию. Благодаря бдительности наших пограничников, которые строго следовали моему ранее отданному приказу ни при каких обстоятельствах не использовать огнестрельное оружие, удалось избежать эскалации с очевидными последствиями. Те несколько часов навсегда останутся в моей памяти.

Что Вы имеете в виду?

Вообразите, что творится в голове у человека, когда на карту поставлено дело всей его жизни. Где-то в середине дня тогдашний председатель СДПГ Йоханнес Рау в конфиденциальной беседе спросил меня о планах насчет нового порядка выезда из страны. Я подумал: «Если рассказать ему прямо сейчас, о том, что обсуждается на заседании Центрального комитета, сразу позвонит Вилли Брандт, и граждане ГДР незамедлительно узнают все новости из Западных СМИ». Этого я не хотел. Я хотел, чтобы граждане ГДР эту новость получили от нас.

Все вышло по-другому.

Да, но не совсем.

Как вы расценивали ситуацию на границе вечером 9 ноября?

Там за все отвечали пограничные войска. Я пытался согласовать действия с министром обороны Хайнцем Кесслером, но не дозвонился до него - мобильных телефонов тогда еще не было. Кесслер был в тот вечер на пути из Берлина в Штраусберг. Едва я повесил трубку, вновь позвонил Министр госбезопасности Мильке, который хотел уточнить план наших действий. Я сказал ему: «Мы все равно хотим открыть завтра пропускные пункты, еще одного столкновения с населением не последует».

Была ли альтернатива?

История всегда предполагает альтернативу. Сегодня об этом нередко забывают. У нас всегда были тесные контакты с советскими товарищами в Верховном командовании в Вюнсдорфе. Всю осень они напоминали нам о том, что между ГДР и СССР заключен «Пакт о дружбе и взаимопомощи и, что ГДР была членом Варшавского договора. Реальная ситуация была такова: Советский Союз считал себя ответственным за оказание поддержки ГДР, обратись она за помощью.

И как бы такая помощь выглядела?

Западная группа советских войск в Германии имела полное право защищать четырехстороннее соглашение.

То есть военным путем?

В Москве реакция была иной: утром 10-го ноября позвонил посол Кочемасов и сообщил о том, что Москва крайне обеспокоена событиями на границе. Он заявил: «Мы были согласны на открытие пропускных пунктов между ГДР и ФРГ, но не на открытие границы в Берлине. Такие решения принимают союзники. У Вас не было права открывать границу». Я ответил, что иная реакция могла бы привести к кровопролитию. Он попросил меня проинформировать Горбачева, что мы и сделали. Примерно через два часа Кочемасов позвонил вновь и сказал: «Михаил Горбачев поздравляет Вас и ваших товарищей с открытием пропускных пунктов на границе в Берлине». Можете представить, что происходило у меня в голове? Получить два столь противоречивых сигнала из столицы нашего союзника за каких-то два часа. Я спрашивал себя, у кого в Москве еще оставалось право голоса. У Горбачева? Его аппарата? У Службы безопасности, у армии?

Когда вы отказались от военного вмешательства, были те, кто подталкивали вас к обратному?

Нет. Но я тогда подумал: а что если банальная давка в такой большой толпе перерастет в хаос, что, если будут жертвы? Всего одна жертва, один раненый, одна капля крови в ту ночь – все это могло обернуться катастрофой. А что, если начнутся провокации? Не исключались разного рода провокации – на нашей территории, но также и в Западном Берлине, штаб-квартире международных спецслужб.

Собирались ли Вы в тот вечер поехать на Борнхольмерштрассе?

Нет. И это было ошибкой. Если бы меня там заметили, это показало бы, что мы всецело поддерживаем открытие границы, это было бы знаком моральной помощи пограничникам - но я не мог покинуть офис. Было очень много вопросов, которые надо было решить. Например, Александр Шальк-Голодковский, мой уполномоченный представитель по переговорам с Федеральным правительством, предложил полететь в Варшаву, где в то время находился Коль, и провести пресс-конференцию, представив открытие границы как совместное решение. На тот момент я не был готов к этому. Не мог я поставить президента Польши Ярузельского и Горбачева просто перед фактом.

Но подобный шаг изменил бы картину происходящего…

Позже, когда я предстал перед судом, Эгон Бар, выступавший свидетелем на моем процессе, заявил: «Если бы Эгон Кренц и Гельмут Коль объявили об открытии границы как о совместном решении, Кренц сейчас был бы не на скамье подсудимых, а получил бы почетный орден за заслуги перед родиной».

Была ли какая-то благодарность за предотвращение кровопролития?

Что значит благодарность. Я никогда не думал о таких вещах. Любой политик всегда должен взвешивать все за и против. Но в тот вечер времени для принятия решений было очень мало: либо мы решаемся и идем за помощью к советским друзьям, либо пускаем все на самотек.

А Коль выразил свою благодарность?

Мы созвонились 11-го ноября. Он поблагодарил за открытие границ. О «падении стены» речь не шла. Ранее Горбачев официально предупредил Коля о возможности непредвиденной ситуации в случае, если канцлер предпримет попытку дестабилизировать ГДР. Коль сообщил Горбачеву, что планирует со мной переговорить.

В какой момент Вы осознали, что Ваши решения Вам не подвластны и что Вы утратили контроль над ситуацией?

Я исходил из того, что до 1961 года, то есть в течение двенадцати лет, в Берлине не было никакой стены. И хотя в экономическом отношении для ГДР это было крайне невыгодно, я был уверен, что в 1989 году ГДР сильнее, чем в 1950-60-е годы. И тогда я еще не знал, что за нашими спинами Горбачев уже вовсю вел переговоры с Западом по поводу нашей участи.

Вы были приговорены к тюремному заключению за применение огнестрельного оружия на границе между ГДР и ФРГ. Это была попытка установить общественный порядок?

Все зависит от того, чью версию – на Востоке или на Западе – слушать. В свою защиту я попытался разъяснить, каким государством являлась ГДР, какое значение имела граница. Те, кто не особо вникал в ситуацию, рассуждают о ГДР как слепой о цвете. Не секрет, что и в ГДР общество было расколото.  В сегодняшней Германии раскол приобретает новый, отвратительный характер - прискорбный рост голосующих за «АдГ».

Вас это пугает?

Очень. Ко всему следует добавить отношение «ХДС» к Бодо Рамелову и, в частности, к партии «Левых» в Тюрингии. Всерьез звучат заявления о том, что нельзя сотрудничать с партией, не желающей признавать, что ГДР было «неправовым государством». Что же важно для этих политиков: каким угодно способом отмежеваться от левых демократов или все же направить совместные усилия на борьбу с растущим фашизмом? Не наследие ГДР представляет опасность для Германии, а нацисты и неонацисты.

И как это взаимосвязано?

Так называемая теория о двух диктатурах гласит, что для восточных немцев «красные» убеждения якобы эволюционировали из «коричневых». Это чудовищное оскорбление для миллионов граждан ГДР. Основатели ГДР исходили как раз-таки из антифашистских убеждений. Подобное наследие нельзя приписывать ГДР.

ХДС в Берлине не желает подписывать с партией «Левых» даже совместную резолюцию касательно памяти о событиях падения Берлинской стены.

Да, возможно, юридически, «Левые» и являются правопреемником СЕПГ, но ни в коем случае не преемником ее программы. Будь это так, я бы конечно остался в партии. Иначе бы меня не исключили.

Вы говорили об антифашистской позиции. Сегодня складывается впечатление, что среди избирателей распространение получают как раз-таки фашистские настроения.

Нет, это слишком большое упрощение. Прежде всего, поймите меня правильно: не существует таких обид среди восточных немцев, которые были бы достаточно серьезными, чтобы оправдать выбор партии «Альтернатива для Германии». Тот факт, что «АдГ» сегодня имеет относительно большой политический вес, обусловлен несостоятельностью всех демократических партий, представленных в Бундестаге. У меня было 26 мероприятий с момента печати моей последней книги, и я беседовал с очень разными людьми, включая избирателей «АдГ». Они утверждают, что вообще не в курсе программы этой партии, а просто хотят преподать устоявшимся партиям урок, дескать, нынешнюю политику нельзя продолжать. Порой у меня складывается впечатление, что нами правят любители. Допустимо ли, что при решении политического вопроса глобального уровня министр обороны отправляет СМС-сообщение министру иностранных дел и хочет продвинуть позицию, которая не обсуждалась в правительстве. Многие, к примеру, видят, как г-жа Меркель после заявления правительства сразу переключается на мобильный телефон. Со стороны складывается впечатление, что ей все равно, что говорят другие. Вообще слишком мало слушают друг друга, и это многим восточным немцам не нравится.

Если сравнивать1988/89-е годы с текущим временем, видны ли параллели? Мы ведь и сегодня переживаем серьёзные потрясения.

Я бы не стал проводить параллели, так как условия совсем другие. Но та растерянность, в которой мы находились в заключительной фазе ГДР, присутствует и в современной политике.

Влияет ли тот факт, что Ангела Меркель родом из ГДР, на ее профессиональную деятельность, на жизнь, на управление страной?

Я бы не хотел оказаться на ее месте. Сегодня заниматься политикой непросто совсем по другим причинам, и те, кто ее осуждает, наверняка еще будут вспоминать о том лучшем времени, когда она была канцлером. Решение, которое Меркель приняла в отношении беженцев, я бы принял точно также. Это вопрос гуманизма. Однако, в ГДР мы бы это идеологически и политически иначе подготовили. Мы бы не оставили общины один на один с решением этой задачи. А в остальном, полагаю, что первоклассное образование, которое она получила в школах и университетах ГДР, помогло ей в управлении государством.

Вы подумывали снова пойти в политику?

Нет. Я не смог бы пойти вразрез с собственным убеждениям и служить сначала на благо ГДР, а затем ФРГ.

У других же получилось.

Это личное дело каждого.

Что для Вас означало служить государству ГДР?

Когда мы с матерью в 1947 году были в гостях у моей сводной сестры в городке Вестерланде на Зильте, она сказала, что лучше вернуться в Дамгартен. Поскольку здесь на Зильте все еще правят нацисты. Это ее высказывание меня тогда сильно поразило и, в конечном итоге, помогло развить в себе убежденного антифашиста. Именно по этой причине я уже в детстве сделал выбор в пользу ГДР. Когда была основана ГДР, мне было двенадцать лет. Эта страна была моим государством с самого начала. И я отдавал ей все силы до конца. В Политбюро я был единственным с безупречно чистой ГДРовской биографией: я не жил ни во времена классовой борьбы Веймарской республики, и был еще ребенком во время фашизма. Зато прошел все уровни партийной лестницы ГДР – от совета пионерского отряда до Госсовета. Большую часть моих политических взглядов я выработал в процессе активной деятельности. Возможно, именно это являлось одним из преимуществ первых лет ГДР, это сделало меня невосприимчивым к карьеризму.

Вы когда-нибудь испытывали чувство страха по отношению к своему народу, к людям, которые десять, пятнадцать лет назад были сторонниками национал-социализма?

Никакого страха перед народом я не испытывал уже хотя-бы потому, что в моем родном городе Дамгартене мне не встретилось ни одного человека, который бы все подвергал сомнению. Что если бы последний глава государства после падения ГДР развернулся на 180 градусов и стал говорить вещи полностью противоположные тому, за что он выступал во времена ГДР?

Все бы по меньшей мере удивились ...

... и сказали, что такой бесхарактерный человек - лучшее доказательство того, что ГДР была неправовым государством.

В 1989 году в своем интервью Фритцу Пляйтгену Вы пожаловались на высокомерное отношение к себе. Не было ли это своего рода предзнаменованием того, с чем граждане ГДР столкнутся в течение последующих 30 лет?

Да. На самом деле, я хотел отменить интервью уже через десять минут. Вопросы мне показались довольно возмутительными. Господин Плейтген никогда бы не стал задавать подобные вопросы федеральному канцлеру. Высокомерное отношение к ГДР продолжалось и в последующие годы во многих СМИ. Хотя сегодня, 30 лет спустя, вряд ли существует еще ток-шоу, в котором бы журналисты не сожалели о том, какую идеологически мотивированную чепуху о ГДР они тогда распространяли. Впрочем, нередко именно западные немцы рассуждают о мере справедливости по отношению к восточным немцам. Реже берется интервью у восточных немцев. По сути, говорят о них, а не с ними. Многие на это жалуются.

Имелись ли со времени воссоединения хоть какие-то моменты в развитие страны, за которые Вы испытываете чувство благодарности или уважение?

Я же не слепой. Чисто внешне, например, стоит отметить восстановительные работы в городах, особенно что касается реставрации старых архитектурных сооружений. Но и эта внешняя сторона не лишена нюансов. Возьмем, к примеру aллею Сталина, сегодня это аллея Карла Маркса. Во времена ГДР там были построены прекрасные жилые дома. В этот район переехали, главным образом, рабочие, которые принимали участие в постройке этих домов. Их потомки, живущие там по сей день, всерьез задаются вопросом, могут ли они еще позволить себе столь высокую арендную плату. Вот вам и пример оборотной стороны медали, а не только уважения и благодарности.

Разве не произошло за эти 30 лет хотя бы что-то, о чем можно было бы сказать, хорошо, что все так произошло?

Как же, было. На мой взгляд, самое большое достижение после объединения состоит в том, что немцам больше не нужно бояться опасности войны друг против друга.

Да, это дорогого стоит.

Но об этом сегодня никто не говорит. На самом деле, во время холодной войны существовала реальная опасность того, что немцы начнут вести войну друг против друга. Однако за сорок лет ГДР ни один солдат Национальной народной Армии не ступил на чужую территорию для выполнения боевых задач. После того как ГДР и Советский Союз перестали существовать, войны в Европе снова стали возможными, в том числе и при участии Германии.

Существуют какие-либо мелочи, которые Вам по душе на Западе или, наоборот, что-нибудь, о чем Вы скучаете?

Как я уже сказал, я рад, что центры городов восстановлены, но в то же время меня раздражает повышение арендной платы. Я доволен достижениями медицины, хорошо оснащенными аптеками. Но бывший гражданин ГДР помнит, что раньше в аптеке он не должен был ничего доплачивать. Я не говорю, что ГДР была раем, я рассматриваю ее дифференцированно и ожидаю того же от критиков ГДР.

Сталкивались ли вы в этой связи с грубыми заблуждениями?

Вот, например, я попытался донести некоторые исторические факты трем федеральным президентам. Но они не были приняты к сведению. Бывший Федеральный президент Рихард фон Вайцзеккер утверждал, что Горбачев приказал советским солдатам на территории ГДР оставаться в казармах, хотя силы безопасности ГДР настаивали на стратегическом развертывании. На самом деле все было совсем наоборот. В те дни проводились традиционные осенние маневры советских войск. Их места дислокации находились под Галле, Лейпцигом, Магдебургом ... Если бы они со своими танками выехали на тренировочные площадки, это могло бы быть неправильно истолковано. Поэтому мы попросили советских друзей той осенью остаться в казармах и отменить маневры. Они поступили так, как мы предложили.

Затем бывший Федеральный президент Хорст Кёлер рассказывал, что 9 октября 1989 года под Лейпцигом и в самом городе стояли танки, что районной полиции было приказано стрелять на поражение, что были предоставлены мешки для трупов и хирурги были специально вызваны на службу. Я написал ему, что это явно не соответствует действительности. Поправок в его заявление внесено не было. Прежде чем Федеральный президент Штайнмайер должен был снова выступить в Лейпциге 9 октября, я написал ему в письме, что утверждения о событиях 9-го октября не соответствуют действительности. Нынешний президент заявил в своем выступлении: «История была бы иной, если бы Горбачев не призвал руководство СЕПГ к сдержанности». Это для меня совершенно ново. Мы никогда не получали подобного требования из Кремля. Да и необходимости в этом тоже не было.

Почему?

Мы уже 8 октября 1989 года решили, что применения насилия не будет. Последние слова моего заявления в Политбюро гласили: проблемы, созданные политическим путем, будут решаться политическими методами, а не силой. А 3-го ноября был издан четкий приказ, строго запрещающий использование огнестрельного оружия против демонстрантов на пограничных участках.

Вы не жалеете, что не открыли границы раньше?

Оглядываясь назад, легко сказать, да, жалею. Но эта граница проходила не просто внутри Германии, она была внешней границей стран Варшавского договора, первой линией обороны Советской Армии, экономической границей между Европейским сообществом и СЭВ и, наконец, границей между системами. Это была самая охраняемая граница в мире, кстати охраняемая с обеих сторон. Это была хоть и наша граница, но и не только наша. Между тем, сейчас я отношусь к тем, кто утверждает, что мы должны были принять решение о свободном перемещении раньше, самое позднее в 1987 году после визита Эриха Хонеккера в ФРГ.

Что должно быть написано о Вас в учебниках истории?

По возможности, правда. И при этом в ее сложном понимании, с указанием фактов о добрых побуждениях, о достижениях и об ошибках. Но почему-то именно хорошие воспоминания по-прежнему подвергаются издевкам. На моих выступлениях я довольно часто становлюсь свидетелем того, как людей, вспоминающих свою жизнь в ГДР, в шутку называют «остальгиками». Разве назовут западного немца, который с уважением говорит о своей жизни, «вестальгиком»? Роль ГДР в западном прочтении истории должна быть рассмотрена непредвзято. В противном случае потребуются поколения, чтобы действительно вместе срослось то, что должно быть вместе.

Какой Вы бы хотели видеть Германию в 2029 году?

Я хочу видеть мирную Германию. Мирное положение сейчас в опасности. Я хотел бы видеть Германию справедливой. Я бы хотел, чтобы эта Германия не была такой разделенной, как сейчас. Если 76 процентов жителей Германии недовольны тем, как прошло объединение, значит нужно признать, что нынешняя концепция объединения Германии провалилась. Я бы хотел, чтобы это было не так. Германия как государство была воссоединена, но на ментальном уровне по-прежнему разделена. Я желаю видеть Германию, которая имеет хорошие отношения с Россией по историческим и актуальным причинам. Неслучайно, восточные немцы думают о России иначе, чем западные. Кроме того, мне бы хотелось, чтобы отношения с Китаем складывались лучше. И хоть многое заслуживает критики, я думаю, что будущее рождается именно там.

Интервью провели Маритта Ткалес, Йохен Арнтц и Эльмар Йен.